By web3ru research — 23 июня 2026

Эльвира Набиуллина убивает экономику России?!

made with AI

19 июня 2026 года Эльвира Набиуллина снизила ключевую ставку всего на четверть процента — до 14,25%. Ждали большего. Получили минимум. Сама она сравнила себя с вратарём, который стоит на страже от инфляции. Образ точный: вратаря ненавидят за каждый пропущенный мяч и почти никогда не благодарят за отбитые.

Злятся на неё все. Бизнес — потому что кредиты дорогие. Строители — потому что ипотеку никто брать не хочет. Депутаты — потому что экономика слабеет. Люди — потому что цены сильно растут. И все требуют одного и того же: чтобы деньги были дешёвыми, а инфляция была приемлемой.

Так не бывает. И дальше — почему. Доступным языком на простых примерах.

Что такое ключевая ставка. Это цена денег

Ключевая ставка — это цена денег во времени. Не курс рубля в обменнике, а то, насколько дорого стоит взять деньги сегодня и отдать их потом.

Можно думать об этом как об аренде. Когда ставка низкая — аренда дешёвая, все активно занимают: бизнес берёт кредиты на развитие, люди — ипотеку и потребкредиты. Деньги быстро крутятся, спрос растёт. Когда ставка высокая — аренда дорогая. Берут только те, кому действительно нужно или кто точно уверен, что заработает больше, чем отдаст банку.

ЦБ двигает ставку, чтобы регулировать скорость, с которой деньги бегают по экономике. Дешёвые деньги разгоняют спрос. Если товаров, мощностей и рабочих рук хватает — это может дать рост. Если всего этого не хватает — цены начинают расти. Дорогие деньги спрос прибивают: меньше кредитов, меньше лишних трат, меньше давления на цены.

По сути, ставка — это не кнопка «сделать всех богатыми». Это грубый регулятор температуры. Перегрелась экономика — ЦБ делает деньги дороже, чтобы сбить жар. Замерзает — можно снижать ставку, подогревать экономические процессы в стране.

И вот здесь самое важное: это почти единственный реальный инструмент, который есть у Эльвиры Набиуллиной. Она не управляет бюджетом, не отменяет санкции, не печатает инженеров, не чинит логистику и не заставляет заводы работать эффективнее. У неё есть только ставка. Поэтому очень многие вещи, за которые её ругают, она физически не в состоянии ни создать, ни исправить.

Почему дешёвые кредиты не спасают, когда товаров мало

Самое частое заблуждение критиков ЦБ: будто дешёвый кредит сам по себе создаёт больше товаров и услуг.

На самом деле — нет. Дешёвый кредит добавляет денег в экономику, но не добавляет физических вещей.

Простой пример. На базаре десять покупателей и пять куриц. Если каждому покупателю дать в два раза больше денег, куриц от этого не станет десять. Их всё равно пять. Просто теперь покупатели будут активнее перебивать цену друг у друга — и та же курица станет дороже. Денег прибавилось, товаров — нет. Это и есть инфляция в чистом виде.

То же самое происходит в экономике. Если в стране есть свободные заводы, незанятые люди, дешёвый импорт и незагруженные мощности — дешёвые кредиты могут сработать. Бизнес возьмёт деньги, наймёт людей, произведёт больше. Но если заводы уже работают на пределе, людей не хватает, импорт дорогой, а государство само забирает огромную часть ресурсов на свои нужды — дешёвый кредит не создаёт новых товаров. Он просто приводит к прилавку больше людей с деньгами.

Именно поэтому Набиуллина держит ставку высокой. Пока на базаре пять куриц, нельзя раздавать деньги так, будто их десять. Иначе вырастет не производство, а цены.

Ставка не регулирует количество товаров. Она регулирует количество людей с лишними деньгами у этого прилавка. Грубый инструмент, но пока других в руках ЦБ нет.

Наш крипто-новостник: Crypto Headlines

«Дайте дешёвый кредит, и мы расширим производство». А работать кто будет?

Один из главных аргументов против высокой ставки звучит так: снизьте ставку, бизнес возьмёт дешёвые кредиты, построит новые цеха, откроет новые точки сбыта, нарастит производство — и экономика оживёт.

Звучит логично. До тех пор, пока не задаёшь следующий вопрос: а кто на всём этом будет работать?

Безработица в России сейчас около 2,1–2,2%. На первый взгляд — успех. На второй — проблема. Когда свободных рук почти нет, дешёвый кредит не создаёт новых работников. Он даёт бизнесу деньги, чтобы отбирать работников друг у друга.

Представь деревню, где все нормальные трактористы уже трудоустроены. Один фермер берёт дешёвый кредит, хочет расширить посевы и нанять пять человек. Людей нет. Он идёт к соседу и предлагает трактористу зарплату в полтора раза выше. Сосед, чтобы не остаться без посевной, поднимает ставку ещё выше и возвращает человека. Третий фермер делает то же самое.

В итоге зарплаты выросли. Конкуренция за людей стала жёстче. А трактористов в деревне больше не стало. Зерна на новых полях тоже не прибавилось — некому работать. Зато выросла себестоимость, и эта себестоимость отразилась на цене хлебобулочных изделий.

В городе происходит то же самое, только в больших масштабах. Владелец кафе берёт кредит и открывает второй зал для приема гостей. Официантов, поваров и администраторов в районе уже разобрали. Чтобы набрать людей, он поднимает зарплаты. Соседнее кафе делает то же самое, чтобы не потерять своих. Потом за ними тянутся доставки, магазины, склады, строительные бригады. Все вроде бы развиваются, а на деле просто перекупают один и тот же ограниченный пул людей.

Бизнес, как обычно, переносит выросшие расходы в цену. То есть - на обычных людей (потребителей). Меню в кафе дорожает. Доставка дорожает. Услуги и товары дорожают. Человек, который вчера радовался прибавке к зарплате, сегодня видит, что эти деньги снова съели ценники...И уже не так радостно.

Именно поэтому ЦБ так упорно говорит про зарплаты и производительность. Не потому, что Набиуллина не хочет, чтобы люди больше зарабатывали. А потому что когда зарплаты растут быстрее, чем растёт выпуск товаров и услуг, разница превращается в инфляцию. Денег в экономике стало больше, а людей, мощностей и товаров — нет. Цены это быстро замечают.

Дешёвый кредит не рожает инженеров, сварщиков, водителей, строителей и врачей. Он не отменяет демографическую яму, не возвращает тех, кто уехал из страны, и не заменяет тех, кого объективно не хватает. При остром дефиците кадров дешёвые деньги не разгоняют производство. Они разгоняют войну за тех, кто уже работает. Сначала растут зарплаты, потом издержки, потом цены.

Поэтому Набиуллина и говорит своё «нет». Не потому, что ей приятно душить бизнес. А потому, что понимает простую вещь: когда людей не хватает, раздача дешёвых денег не решает кадровую проблему. Дешевые кредиты просто создают драку за существующих работников. И это явно нельзя называть экономическим ростом или борьбой с инфляцией в стране.

Зарплаты растут, но не у всех и не так, как кажется...

Когда говорят, что зарплаты в России растут, это правда — но только если смотреть на средний показатель. В марте 2026 года средняя начисленная зарплата по стране превысила 112 тысяч рублей, и в реальном выражении она тоже выросла.

Проблема в том, что средняя зарплата плохо отражает жизнь большинства граждан страны. Она считается как общая сумма всех зарплат, разделённая на количество работников. Поэтому несколько очень высоких зарплат сильно поднимают среднее значение, даже если у большинства людей ничего не изменилось.

Простой пример. В комнате десять человек. Девять получают по 50 тысяч рублей, один — 600 тысяч. Средняя зарплата в комнате — 105 тысяч. На бумаге выглядит прилично. На практике девять из десяти продолжают жить на свои 50 тысяч.

Именно поэтому важнее смотреть на медианную зарплату — уровень, который делит всех работников пополам. Половина получает больше этой суммы, половина — меньше. По данным за апрель 2025 года, медианная зарплата по России составляла около 74 тысяч рублей. Для миллионов людей разговоры про «среднюю зарплату выше 100 тысяч» звучат как цифры из другой жизни.

Зарплаты растут крайне неравномерно. В IT, финансах, нефтегазе и особенно в отраслях, связанных с гособоронзаказом, за нужными специалистами действительно активно охотятся. Но продавец, медсестра, учитель, водитель или работник малого бизнеса в обычном регионе живут в другой экономической реальности. Их зарплата растёт медленно или вообще не поспевает за ростом цен, которые они видят каждый день.

Есть ещё один важный момент. Официальная инфляция — это тоже средняя величина. У каждой семьи своя личная инфляция. Если человек тратит основную часть денег на еду, коммуналку, транспорт, лекарства и аренду, ему почти безразлично, что где-то подешевели смартфоны. Он видит рост цен на то, что покупает постоянно, и понимает: денег стало чуть больше, а жить легче не стало.

В итоге человек может слышать по телевизору про рост реальных зарплат и одновременно понимать, что его дохода не хватает на нормальную жизнь. Это не значит, что статистика врёт. Это значит, что она описывает не его жизнь.

По официальным данным Росстата, в 2025 году за чертой бедности жили около 9,8 миллиона человек (6,7% населения). При этом официальная граница бедности остаётся очень низкой — чуть больше 17 тысяч рублей в месяц. Даже по этой планке почти 10 миллионов человек живут ниже уровня, который само государство считает минимально приемлемым.

Однако и эта цифра не показывает полной картины. По опросам Левада-центра, большинство людей считают, что для нормальной жизни одному человеку нужно около 43–45 тысяч рублей в месяц. Если использовать именно эту, более реалистичную оценку, то доход ниже 45 тысяч рублей имеет около 40% населения. То есть почти каждый второй живёт с доходом, который сами люди воспринимают как недостаточный.

Официальная статистика фиксирует только самую крайнюю бедность. А гораздо более широкая прослойка «работающих бедных» и людей в постоянной финансовой уязвимости в эти цифры почти не попадает.

И вот здесь мы возвращаемся к ключевой ставке. Когда зарплаты растут быстрее производительности труда, это не бесплатный подарок экономике. Работодатель повышает зарплаты, чтобы удержать людей, потом закладывает эти расходы в цену. В итоге значительная часть прибавки возвращается человеку обратно в виде более дорогих продуктов, услуг, проезда и жилья.

Поэтому дешёвый кредит в такой ситуации не делает большинство людей богаче. Он усиливает конкуренцию за уже работающих специалистов, разгоняет зарплаты в отдельных секторах, повышает издержки бизнеса, а эти издержки потом приходят в цены для всех. В результате в экономике становится больше денег, а реальная покупательная способность большинства — нет.

Бюджетный слон: кто на самом деле разгоняет цены

В спорах о ставке почти всегда забывают про самого крупного и самого прожорливого покупателя на рынке. Это государство.

Оно приходит на тот же рынок труда, тот же рынок материалов, тот же рынок техники и говорит: мне нужно много, срочно и без обсуждений. Оборонные заказы и военные нужды, контракты, зарплаты силовикам и бюджетникам, авансы, субсидии, стройки. Значительная часть этого спроса связана именно с военными действиями и их последствиями. Государство не обычный участник. Оно большое, с деньгами и с приоритетом «здесь и сейчас».

Возвращаемся к базарной картинке. Пять куриц, десять покупателей, цены уже высокие. И тут заходит государство и забирает половину прилавка сразу. Оставшимся достаётся меньше товара и больше конкуренции за остаток. Они начинают перебивать цену. Цена растёт.

Это только первая часть. Вторая — государство одновременно поднимает налоги. Повышение НДС с 20% до 22% не остаётся в папке Минфина. Часть этой нагрузки неизбежно проходит по цепочке и оседает в конечной цене товара или услуги. Бизнес может проглотить часть, может переложить на поставщиков, но значительная доля в итоге приходит к покупателю.

Теперь картина полная. Государство забирает огромную долю ресурсов, людей, мощностей и денег. Одновременно повышает налоги. А потом часть той же системы поворачивается к ЦБ и спрашивает: почему цены растут? Почему ставка такая высокая? Сделайте деньги дешевле!

Это уже не экономика. Это театр абсурда.

Потому что каждый бюджетный рубль становится чьим-то доходом — зарплатой, контрактом, авансом, оплатой поставщику. Этот рубль дальше идёт в магазины, на аренду, в услуги, на потребление. Если экономика работала не на полную, такой спрос мог бы её подтолкнуть. Но когда она уже работает на пределе возможностей, государственные деньги не создают дополнительный выпуск. Они вытесняют частный спрос и толкают цены вверх.

Простой пример. В городе не хватает строителей. Государство запускает крупные стройки, в том числе связанные с военными нуждами (ВПК), и забирает значительную часть бригад. Частные застройщики и ремонты сразу дорожают. Не потому, что Набиуллина испортила бетон. А потому что бригад мало, а один покупатель пришёл и забрал большую часть предложения. Частный бизнес либо платит больше, либо сворачивает проекты. Эти расходы потом приходят в цены на жильё, ремонт и аренду.

Именно поэтому ЦБ так осторожно снижает ставку. Когда бюджет уже сильно стимулирует экономику, резкое удешевление кредитов создаёт двойной разгон спроса — бюджетный и денежный — при тех же ограниченных ресурсах. ЦБ это называет «более стимулирующей бюджетной политикой» и «ограниченным пространством для частного спроса». По-человечески это звучит так: пока государство само активно льёт деньги в экономику, ЦБ не может одновременно сильно удешевлять кредит. Иначе цены получат второй мощный импульс.

Поэтому Набиуллина и говорит, что бюджет давит сильнее, чем ожидалось. Она фактически указывает на очевидное: главный источник дополнительного спроса сегодня — это не ипотека и не потребкредиты. Это государственные расходы.

Государство само активно вливает деньги в экономику через военные и бюджетные расходы, забирает людей и ресурсы, а потом требует от ЦБ, чтобы тот обеспечивал низкую инфляцию и дешёвые кредиты. Это уже не вопрос денежно-кредитной политики в чистом виде. Это вопрос того, кто задаёт основной спрос в экономике и кто потом вынужден расхлёбывать последствия.

Bybit Card для граждан РФ: Инструкция

Поговорим про госдолг России

Отдельно стоит сказать про государственный долг, потому что здесь есть важная ловушка.

Сам по себе российский госдолг пока выглядит умеренно. По оценкам на 2026 год, он составляет около 18–19% ВВП. Для крупной экономики это низкий уровень. Многие страны живут с долгом в два-три раза больше.

Проблема не в размере долга, а в цене, по которой государство сейчас занимает.

Представьте человека, который должен 500 тысяч рублей. Если он взял эти деньги под 3% годовых — это одно. А если под 18% годовых — совсем другое. Сумма долга одинаковая, но вторая ситуация сильно ограничивает жизнь, потому что большая часть дохода уходит на проценты.

С государством происходит то же самое. Когда бюджет сводится с дефицитом, его приходится закрывать заимствованиями. Государство размещает ОФЗ и платит по ним рыночную доходность. Чем выше ключевая ставка и чем больше рисков видит рынок, тем дороже обходятся эти заимствования.

В 2026 году расходы на обслуживание государственного долга приближаются к 4 триллионам рублей. Это уже не инвестиции в дороги, школы или оборону. Это просто плата за прошлые и текущие заимствования. Чем дальше, тем больше бюджета уходит не на новые расходы, а на проценты по уже набранным долгам.

Получается замкнутый круг: государство много тратит, покрывает дефицит заимствованиями под высокую ставку, а расходы на обслуживание долга при этом растут. Формально долг ещё не огромный, но его обслуживание уже становится заметной и болезненной статьёй бюджета.

Здесь возникает соблазн: снизить ставку побыстрее, чтобы государству стало дешевле занимать. Но в этом и есть ловушка. Если бюджет продолжит активно тратить и сохранять высокий дефицит, рынок не поверит в дешёвые деньги просто потому, что ЦБ снизил ставку. Инвесторы будут смотреть на инфляцию, курс рубля, объём новых заимствований и общее состояние бюджета. Слишком быстрое снижение ставки может даже усилить риски и не дать государству существенно сэкономить на обслуживании долга.

Более того, дешёвые заимствования могут дать ложный сигнал: раз деньги стали доступнее, можно меньше сдерживать расходы. В итоге бюджет продолжит разгонять спрос, а инфляционное давление вернётся уже через другой канал.

Высокая ставка действительно бьёт по государству как заёмщику. Но корень проблемы не только в ставке. Корень в том, что бюджет всё активнее живёт за счёт дефицита и внутренних заимствований, а рынок за эти деньги требует высокую цену.

Почему государство не может просто списать долг самому себе

Может возникнуть вопрос: если крупнейшие банки так или иначе связаны с государством, почему бы просто не списать или сильно реструктурировать госдолг в свою пользу?

На первый взгляд это выглядит как удобное решение. На практике — это крайне опасный шаг, который может серьёзно повредить всей финансовой системе.

Во-первых, держателями ОФЗ являются не только госбанки. Хотя банки действительно владеют основной частью (около 63%), значительные объёмы также находятся у негосударственных пенсионных фондов, страховых компаний, инвестиционных фондов и обычных граждан через брокерские счета. Кроме того, многие люди косвенно держат эти бумаги через свои вклады, пенсии и страховки.

Списать или обесценить госдолг — значит ударить не по абстрактной «государственной тумбочке», а по балансам банков, пенсионным накоплениям, страховым резервам и сбережениям людей.

Во-вторых, для банков ОФЗ — это не просто бумага. Это важная часть активов, залогов и ликвидности. Если государство внезапно заявит, что возвращать долг полностью или на прежних условиях не будет, у банков образуется дыра в капитале. Это сразу снижает их устойчивость, усложняет кредитование экономики и может вызвать нервозность вкладчиков и инвесторов.

Дальше запускается цепочка: проблемы у банков → необходимость их спасения → новые расходы бюджета или вмешательство ЦБ. Государство вроде бы «сэкономило» на долге, но потом может потратить ещё больше на стабилизацию банковской системы.

В-третьих, принудительное списание долгов разрушает доверие к государству как заёмщику. Если сегодня инвесторы (даже внутренние) увидят, что государство может не полностью выполнять свои обязательства, то завтра они будут давать деньги только под значительно более высокую доходность. Или вообще перестанут покупать новые выпуски ОФЗ.

Даже в текущих условиях доверие имеет цену. Сломав собственный долговой рынок, государство не отменяет потребность в заимствованиях — оно просто делает будущие заимствования гораздо дороже и рискованнее.

Поэтому «просто списать» госдолг — это не решение проблемы, а её перенос в более тяжёлую форму. Либо банки и фонды получают крупные убытки, либо государство тратит бюджетные деньги на их спасение, либо ЦБ вынужден заливать систему ликвидностью, что усиливает инфляционные риски. В любом случае цена такого решения оказывается крайне высокой и непредсказуемой.

ОФЗ — это не просто долг государства самому себе. Это важная часть внутреннего финансового рынка. Сломать её можно относительно быстро. А вот последствия потом будут разгребать долго и дорого.

«Да просто снизьте ставку, и всё наладится». Так уже пробовали

Самое популярное требование к ЦБ звучит просто: снизьте ставку, и экономика задышит. Звучит приятно, но цены зависят не только от цифры в решении регулятора. Они зависят ещё и от того, чего ждут люди и бизнес.

Вспомните любую панику в магазине — гречка, сахар, лекарства. Появился слух, что товар скоро исчезнет или сильно подорожает. Люди начинают скупать впрок. Спрос взлетает. Магазины и поставщики видят ажиотаж и поднимают цены. В итоге товар действительно дорожает, а слух превращается в реальность.

С инфляцией работает та же механика. Если люди и бизнес уверены, что цены будут расти быстро, они начинают действовать заранее: покупают сегодня, пока не стало дороже, поднимают цены «на всякий случай», закладывают риски в зарплаты, сырье, аренду и логистику. Ожидания сами себя исполняют.

Теперь представьте, что в такой момент государство резко удешевляет кредиты. Часть денег, конечно, пойдёт в производство. Но значительная доля сначала хлынет в спрос: машины, квартиры, техника, материалы, валюта, товары впрок. Если при этом не прибавилось ни рабочих рук, ни товаров, ни импортных комплектующих, новый спрос снова упрётся в старое предложение. Результат — не рост экономики, а ещё более высокие цены.

Самый наглядный пример — Турция. Там несколько лет подряд снижали ставку, несмотря на высокую инфляцию, считая, что дешёвые деньги сами по себе запустят рост. На бумаге ставка падала. В реальности банки, бизнес и население просто перестали верить официальной цифре. Они ориентировались на настоящую инфляцию, падение лиры и риски. Деньги оставались дорогими — только уже не по версии государства, а по версии жизни. Дешёвая ставка существовала в речах чиновников, а дорогая жизнь — в магазинах. Инфляция в итоге разгонялась, лира обваливалась, а экономика получала не рост, а хаос.

Вот почему «просто снизить ставку» в текущих условиях работает скорее как обезболивающее. В моменте становится легче дышать, бизнес радуется, все выдыхают. Но если структурные проблемы не решены — нехватка людей, ограниченное предложение, огромный бюджетный спрос, — то через время боль возвращается, только уже сильнее.

Набиуллина отказывается быстро и сильно снижать ставку не потому, что ей нравится мучить экономику. А потому что понимает механизм: если сейчас сделать деньги слишком дешёвыми, инфляционный счёт придёт позже и будет больше. И заплатят за него в первую очередь те, кто меньше всего может от него защититься – обычный народ.

Кому реально больнее от инфляции

Критики высокой ставки много говорят о бизнесе, кредитах и инвестициях. Но почти всегда обходят главный вопрос: кто на самом деле сильнее всего страдает от инфляции?

Не богатые. Богатые от неё умеют защищаться.

Если у пенсионера пенсия 25–30 тысяч, а цены выросли на 10–12%, он не стал «участником макроэкономического процесса». Он просто стал беднее. Его еда, лекарства, коммуналка и проезд подорожали, а доход остался почти тем же. У него нет долларов под матрасом, недвижимости под сдачу, акций и возможности переложить рост издержек на кого-то ещё.

У человека с капиталом всё иначе. Недвижимость может вырасти в цене. Валюта и золото могут защитить от ослабления рубля. Бизнес может поднять цены. Акции и другие активы могут частично сохранить покупательную способность. Он тоже чувствует инфляцию, но не так, как человек, который в магазине решает, что сегодня вычеркнуть из корзины.

Инфляция в этом смысле — это тихий и очень эффективный налог на бедных. Его никто не утверждает в Госдуме, по нему не приходят уведомления. Он просто каждый день забирает часть дохода у тех, у кого нет инструментов защиты.

Именно поэтому высокая ставка — это не только про «дорогие кредиты для бизнеса». Её смысл в том, чтобы остановить быстрое обесценивание зарплат, пенсий и сбережений тех, у кого весь финансовый мир помещается между зарплатной картой и ценником в магазине.

Есть в этом и отдельный цинизм. Против жёсткой политики ЦБ громче всего обычно кричат те, кто от инфляции защищён лучше всего.

Крупный бизнес действительно страдает от дорогих кредитов. Но у него есть инструменты. Он может поднять цены, сократить расходы, недоиндексировать зарплаты работникам, переложить часть издержек на покупателя. Он хотя бы может пытаться сдвинуть боль дальше по цепочке.

Наёмный работник, бюджетник и пенсионер такой возможности не имеют. Они не могут переложить инфляцию на кого-то другого. Они просто приходят в магазин и о*уевают. Не хватает на лекарства — значит, будут экономить на здоровье. Не хватает на нормальную еду — значит, будут питаться хуже.

Вот и вся механика. Предприниматели и крупные игроки требуют дешёвых денег, потому что им мешает дорогой кредит для развития бизнеса. А если из-за слишком быстрого снижения ставки инфляция снова разгонится, платить за это будут в первую очередь те, у кого нет возможности переложить издержки дальше — обычные люди, бюджетники и пенсионеры.

Промышленности с длинным циклом реально больно. Но это не повод снижать ставку для всех

Высокая ставка действительно сильно бьёт по предприятиям с длинным производственным циклом. Это один из самых весомых аргументов против текущей политики ЦБ, и его нельзя игнорировать.

Представьте завод, который делает самолёт, корабль, двигатель или сложную систему ПВО. От подписания контракта до сдачи изделия может пройти два-три года, а иногда и больше. Аванс, который завод получает в начале, обычно покрывает только часть расходов. Остальное — металл, комплектующие, зарплаты, логистика — приходится финансировать за счёт кредитов. Когда ставка находится на уровне 18–20%, значительная часть будущей прибыли уходит на обслуживание долга. Формально завод работает и выполняет госзаказ, но экономически сделка становится убыточной или почти убыточной.

Именно об этом говорят руководители крупных промышленных компаний. У них не выдуманная проблема. Для таких производств дорогие деньги — это не абстрактный «макроэкономический фактор», а прямая угроза возможности выполнять контракты.

Однако из того, что отдельным отраслям нужна помощь, не следует, что ЦБ должен снижать ставку для всей экономики.

Заводу с длинным циклом нужны не просто дешёвые деньги «для всех». Ему нужны адресные длинные и относительно недорогие деньги именно под его задачу: субсидированные кредиты, государственные гарантии, авансирование из бюджета, специальные кредитные линии. Это инструменты промышленной политики и бюджета. Если государству действительно нужны самолёты, корабли и сложная техника, оно должно поддерживать эти производства напрямую, а не требовать от ЦБ раздавать дешёвые деньги всей стране.

Потому что ставка — это слишком грубый инструмент.

Если ради помощи одной отрасли резко снизить ставку для всех, дешёвые кредиты получат не только нужные производства. Их получат потребительский спрос, ипотека, спекуляции на рынке, импорт и всё остальное. В экономике, где уже не хватает рабочих рук, мощностей и товаров, это почти гарантированно приведёт к новому витку инфляции. В итоге одну отрасль вроде бы поддержали, а платить за это придётся всей стране через более высокие цены.

Поэтому ЦБ и отказывается решать проблемы промышленности через общее снижение ставки. Если государству нужна определённая промышленность, оно должно помогать ей напрямую — через бюджет и целевые инструменты. А не пытаться превратить денежную политику в скрытую субсидию отдельным секторам за счёт всех остальных.

Честная критика ЦБ: где она действительно по делу

Высокая ставка реально бьёт по людям и бизнесу. Это не «восприятие» и не «информационный фон». Это конкретные решения, которые принимаются или не принимаются каждый день.

Семья видит, что ипотека теперь съедает больше половины дохода — и откладывает покупку квартиры на неопределённый срок. Застройщик пересчитывает экономику проекта и понимает: даже если он построит, продавать будет некому, а кредит на стройку съест всю маржу. Малый бизнес хочет взять деньги на товар и зарплаты, но понимает, что проценты уже сейчас превышают его будущую прибыль. Хорошая идея — открыть производство, запустить сервис, нанять людей — умирает ещё на стадии таблицы Excel и калькулятора, потому что «окупится только через семь лет, если вообще окупится».

Это не выдумка. Это то, что происходит, когда ставка находится на уровне, при котором кредит перестаёт быть инструментом развития и превращается в инструмент выживания.

ЦБ здесь не безгрешен. Он регулярно ошибается в прогнозах. Иногда держит высокую ставку дольше, чем того требует реальная ситуация. Иногда поздно замечает, что экономика уже начала остывать. И самое слабое его место — язык. Когда человек теряет бизнес или не может взять ипотеку, а в ответ слышит про «дезинфляционную траекторию» и «якорение ожиданий», это воспринимается не как объяснение, а как издевательство. Нормальный человек не обязан разбираться в их терминологии, чтобы понять, почему у него не сходится экономика.

Есть и второй важный момент: не вся инфляция в России лечится с помощью ключевой ставки.

Ставка работает только с одной стороны — со спросом. Она может его охладить. Но есть вещи, которые ставка напрямую не контролирует.

Например, тарифы ЖКХ растут по решениям правительства и естественных монополий. Ставка на них никак не влияет. Импорт становится дороже из-за санкций, сложной логистики и ухода иностранных поставщиков — здесь ставка тоже бессильна. Слабый рубль разгоняет цены на импортные товары независимо от того, что делает ЦБ. Когда государство повышает налоги (например, НДС), эти налоги в значительной степени перекладываются в конечные цены — и ставка этого не отменяет.

Получается, что ставка может придушить спрос, но она не чинит разорванные цепочки поставок, не возвращает уехавших специалистов, не снижает бюджетные расходы и не повышает производительность труда. Это совершенно разные проблемы, и у каждой из них свои причины.

Поэтому спорить с ЦБ можно и нужно. Нормально спрашивать: не слишком ли долго они держат высокую ставку? Не давит ли она чрезмерно на инвестиции и долгосрочный рост экономики? Не платит ли страна слишком высокую цену за то, чтобы формально удерживать инфляцию в таргете? Это правильные и важные вопросы.

Но из всего этого не следует, что во всех экономических проблемах виновата одна женщина и одна кнопка. Ставка действительно делает больно — и это можно говорить прямо. Однако она не начинала войну, не раздувала бюджетные расходы, не вводила санкции, не создавала дефицит кадров и не отменяла структурные проблемы с производительностью.

Критика ЦБ остаётся честной только до тех пор, пока она касается самого инструмента и того, как его применяют. Как только она превращается в удобную сказку «всё было бы хорошо, если бы Набиуллина нажала другую кнопку», она перестаёт быть критикой и становится способом не видеть реальную сложность ситуации. А эта сложность гораздо больше одной кнопки.

Так почему виноватой назначили именно её

Потому что так удобно.

Эльвиру Набиуллину назначили главной виновницей экономических проблем не по степени реальной вины, а по степени удобства. На неё легко переложить ответственность, когда называть настоящие причины некомфортно, опасно или политически невыгодно.

Представьте обычную семейную ситуацию. Муж резко увеличил расходы, набрал долгов, начал тратить на вещи, которые семье не по карману. Когда деньги заканчиваются, вся семья начинает ругать жену, которая ведёт бюджет и говорит: «Денег нет, надо резать траты». С тем, кто реально тратил и брал обязательства, спорить сложно и страшно. А на того, кто просто ведёт учёт и говорит неприятную правду, наорать можно. Она же «всё портит».

С Набиуллиной работает тот же механизм, только в масштабе страны.

Настоящие причины высокой ставки неудобные: огромные бюджетные траты, в том числе военные, санкции, острая нехватка кадров, слабая производительность, дорогой импорт, рост тарифов и налогов, сильный перекос экономики в сторону государства. Говорить об этом открыто — значит поднимать вопросы, которые многим невыгодны. Гораздо проще и безопаснее сказать: «ЦБ душит экономику высокой ставкой».

Для роли виноватой Набиуллина подходит идеально. Она видимая. У неё есть одна понятная цифра — ключевая ставка. Она говорит сухо, технично, без обаяния и популистских обещаний. Она не может выйти и прямо сказать: «Вы сами разгоняете расходы, забираете ресурсы, повышаете налоги и требуете при этом дешёвых денег и низкой инфляции одновременно». С официальной трибуны так не говорят.

И главное — она постоянно говорит «нет».

Нет, нельзя резко снизить ставку, пока риски инфляции остаются высокими.
Нет, нельзя сделать кредиты дешёвыми для всех без последствий.
Нет, нельзя лечить бюджетные и структурные проблемы с помощью денежной политики.
Нет, нельзя одновременно разгонять спрос и требовать стабильных цен.

Люди не любят тех, кто говорит «нет», особенно когда все остальные обещают «да» и ищут простые решения.

Итог: не святая, но и не злодей

Набиуллина не безгрешна. ЦБ ошибался в прогнозах, иногда передерживал жёсткость, а свои решения часто объяснял языком, от которого обычному человеку становилось только хуже. Высокая ставка реально бьёт по ипотеке, строительству, малому бизнесу и инвестициям. Это нельзя замазывать.

Но превращать её в главную виновницу всей экономической боли — это уже не критика. Это поиск удобной мишени.

Она не начинала войну. Не раздувала военные и бюджетные расходы до текущих размеров. Не создавала острый дефицит кадров. Она получила экономику в том состоянии, в котором она есть, и у неё в руках по сути только один инструмент — цена денег.

Можно спорить, насколько правильно она этим инструментом пользуется. Но делать вид, что вся проблема в одной женщине и одной ставке, значит сознательно не смотреть на главные источники перегрева: военные траты государства, дефицит рабочих рук и структурные ограничения предложения.

Высокая ставка в текущих условиях — это не только про давление на бизнес. Это ещё и способ хотя бы частично защитить реальные доходы обычных людей и бюджетников от ещё более быстрого обесценивания. Потому что бизнес и государство в условиях дефицита ресурсов готовы перекладывать издержки на население. А у большинства людей нет инструментов, чтобы от этого защититься.

Набиуллина не устраивала пожар. Она стоит между огнём и канистрой бензина и говорит неприятную вещь: если продолжать подливать, полыхать будет сильнее. В стране, где всем хочется дешёвых денег здесь и сейчас, виноватым почти всегда делают не тех, кто этот огонь разжигает.

Цифры по ставке, бюджету, инфляции и рынку труда приведены по данным Банка России, Минфина и Росстата на июнь 2026 года. Ставка снижается с пика 21% (осень 2024) и к июню 2026 года опустилась до 14,25%.

Читайте также: